Хотя до конца смены оставалось немного, Костя, казалось, не собирался вылезать из-под капота старенького «ЗИЛа»,
— Кузовков, оторвись-ка на минуту.
Костя выпрямился и без удовольствия посмотрел на Валентина Бухонова, секретаря заводского комитета комсомола.
— А без «ка» обойтись не можешь, начальник? Отношения между ними были сложными.

Бригадмилец Костя однажды здорово потрепал пьяного жлоба, оскорбившего в троллейбусе женщину. Инцидент произошел на территории чужого района, бригадмильского удостоверения у Кости с собой не было, да оно бы вряд ли помогло. Так что копию протокола прислали прямо в комсомольский комитет. Бухонов чуть не навесил Косте строгача «за превышение полномочий» Спасла тогда Костю женская часть комитета, твердо стоявшая на том, что за его поступок не выговор, а благодарность вынести бы стоило.

Секретарь миролюбиво ответил:
— Можно и без «ка», если оно тебя не устраивает. Тем более что в комсомоле начальников не бывает.
— А кто же бывает?
— Старшие товарищи, пора знать.
— Ладно, старший товарищ, выступай по делу, у меня работа стоит.
— Дело вот какое, Костя. Ты слышал, что комсомол начал формировать отряды добровольцев для работы на целине?
— Газеты читаю. Дальше?
— А дальше наша заводская организация тоже формирует группу. Как ты к этому относишься?
— Никак не отношусь. Я к чернозему или чему там еще только один раз близко и был — когда к бабке в деревню пацаном ездил.
— А другие что, агрономическую академию кончали? И потом, я тебе скажу, трактористов-то из тех, кто может трактор отремонтировать, проще сделать, чем, скажем, из счетоводов.

Костя ядовито осведомился:
— Вы-то сами, случаем, не слесарем по ремонту в прошлую бытность вкалывали? До того, как старшим товарищем сделались? Или неохота вспоминать?
— Нет, отчего же не вспомнить.
— Так чего ты меня пришел агитировать? — взорвался Костя.— Складывай чемодан и валяй пахать. Покажи пример.
— Уже складываю.
— Это как понимать?— недоверчиво вгляделся в него Костя.
— В самом прямом смысле,— добродушно улыбнулся Бухонов.— Поскольку наш авторемонтный гигант— самое крупное предприятие в районе, я назначен комиссаролл отряда.
— Проводить до целины?
— Нет,— не замечая ехидства, ответил Бухонов.— Там и останусь. Так как? Поедем вместе или страшновато Москву бросать?
— Ты меня на «слабо» не бери. Это ведь не ка маевку в Пахру, это насовсем.
— Понимаю,— кивнул Бухонов.— Подумать, конечно, не мешает. С учетом того, что ты комсомолец. Давай так договоримся. Завтра на пересменке мы проводим летучее комсомольское собрание, кликнем добровольцев. Надумаешь, подымешь руку. Идет?
— Идет,— вяло согласился Костя. И опять спрятался под капот.

Полгода назад в моторном цехе оборудовали отличную душевую, и Костя, лишенный такого удовольствия в своей многонаселенной квартире, каждый день после смены мылся долго и с наслаждением. Но после разговора с Бухоновым задерживаться не хотелось, ополоснулся кое-как и поспешил к себе на Даниловку.

Снег только сошел, но во дворе уже начались весенние танцы. На сколоченном из досок и врытом в землю столе играл патефон, а вокруг него крутилось несколько пар, в том числе и Галька Филина — с кем-то другим, не со Славкой. Ей ведь один черт с кем выкаблучивать. Хоть бы Аня ему, как сестра, объяснила, а то просто обидно за него. Сам Костя раз попытался, но Славка положил руку на плечо и попросил:
— Не надо мне плохого о ней говорить, поссоримся.

Славка — поэт, а поэты, говорят, все видят иначе. Вертихвостке Гальке он написал:

Мы были а парке над рекой, А в ней луна, качаясь, плыла, И ты луну мне подарила. Куда девать мне дар такой? Хранить за форткой — не пятак. А в комнате тесно и так. Придумал! Спрячу, где прячу стих; В свое же сердце. Оно вместит!

Костя про себя подумал, что это точно: если уж Славкино сердце смогло вместить эту Гальку, то луна для него — тьфу! Но промолчал: не хватало еще из-за нее друга потерять.