Он ушел, но открывать глаза не хотелось. Через свалявшуюся вату спального мешка затылок ощущал твердь камня, Камень, видно, покоился когда-то на дне реки, и терпеливый поток обточил его.

Через пятнистую захватанную марлю на входе в палатку Егор угадывал осточертевший мир: низкое небо в грязно-серой рванине туч, безнадежный мелкий дождь, поваленный гнилой частокол неведомо когда скоче-вавшего наслега, залитое, обращенное в черную лужу кострище, обесцвеченные временем палатки. Веселого было мало. Маршруты и шур-фовка прекратились из-за погоды, рабочие оказались не у дел. Желанный отдых быстро обернулся тоскливым бездельем, а дожди все не проходили, их таскало по долине от устья вверх и обратно с постоянством длинного маятника. Долгое ненастье переполняло мир.

Давным-давно — вчера, на той неделе, в прошлой жизни? — было переделано и заброшено все, что обычно творится от скуки. Песни, карты, коллективное кухонное творчество, обмен биографиями — все отошло, а скука осталась и росла. С этим ощущением Егор и проснулся окончательно.

В палатке шел обычный ленивый спор, кому первому вылезать из нагретого спальника и топить печку.

— Мне, между прочим, и так тепло,— говорил Женька, высунув из мешка опухшее, затянутое черной щетиной лицо.— Я это дело в гробу видал. Кто мерзнет, тот пускай и лезет на дождь!
— Сколько раз говорить, чтоб дрова с вечера в палатке держали,— глухо, в вату, проговорил Виктор.— Ведь ясно, кажется, что за ночь они высохнут и на дождь выходить не надо…— Он нашаривал очки у себя в изголовье и напряженно морщился.— И вообще были же у нас дежурства…
— Мальчишки, ну как вам не стыдно,— взорвалась Наташка,— девочки тут мерзнут, а вы палец о палец не ударите!
— Ты здесь последняя замерзнешь,— хихикнул Женька,— ишь, подкожные-то какие!
— Хамло ты все-таки и ничего больше,— серьезно и зло сказала Наташка,— закройтесь все, я сама затоплю.

Егор собрался было вылезти, но Наташка уже рывками расстегивала пуговицы на мешке, и он охотно зарылся лицом в теплую темноту.

— Во-во! — весело прогудел Николай, скаля, наверно, по обыкновению отличные яркие зубы.— На злых воду возят!

Наташка уже не злилась:

— Для тебя, Коля, на край света побегу, не то, что по дрова!
— Подожди, помогу.— Виктор неловко высвобождал голенастые ноги.
— Ладно уж, помощник! — на ходу отмахнулась Наташка, но он все же поплелся за ней, и телогрейка болталась на нем, как на вешалке.
— Вот и ладно,— еще раз оскалился Николай, рывком сел и потянулся. Мышцы на ребрах вспухли крыльями, сделав его еще шире, и опали.— А что, зяблики, неплохо бы и пожрать!

За этими словами должен был последовать новый торг.

«Господи, куда бы сбежать?» — мелькнуло у Егора.

Вошла Наташка с охапкой дров. В них застрял куст голубики, от него расходился сильный дурман сырой тайги.

— Вера, а Вера,— зашептал Егор.

Она лежала, отвернувшись к стенке, завесившись от всего мира широкой пшеничной гривой волос. Дышала она ровно, но чувствовалось — не спит.

— Вера, пойдем погуляем?
— Отстань,— сказала она, не тая голоса,— не хочу, отстань.
— Ну, так будем мы сегодня жрать? — громко в пустоту спросил Женька.

Потекло занудное разбирательство — кто, да когда, да за кем.

Егор одевался, слушал и не верил, что это вот те самые ребята, которые так здорово и щедро работали, которым он изо всех сил старался быть ровней.

— Ладно вам лаяться,— сказал он, услышав знакомые медленные шаги у входа.— Гости.

Пришел Василий, бригадир оленеводов.