Лев – москвич. Ему 36 лет. По профессии детский врач, научный сотрудник Академии медицинских наук.
Скорбь без гнева — безрассудство.

Он жил уже свой пятнадцатый год, ему казалось — долго: так много он знал. А может быть, и это ему казалось.

Он вздохнул и уловил горчащий вкус: где-то разводили вялые дымные костры.

— Андрюша, закрой горло,— сказала мама. Кузьмин оглянулся — она стояла с Николашкой на руках и большими глазами смотрела на него, на Кузьмина.

Он поправил шарф и потупился. Скоро,— напомнил он себе.

Последние дни были пыткой: отец, под чьим суровым взглядом он цепенел, мама и ее тетка, Анна Петровна,— все они пристально разглядывали его, будто обнаружив что-то новое на его деланно равнодушном лицо.

Пятнадцатый раз для Кузьмина начиналась осень (а он уже знал, что это лучшая его пора) — приходило успокоение, тихий восторг, и в груди, казалось, рос живой горячий шар. Мир, великий мир со всеми своими запахами и красками осенью подступал вплотную. Ни звон и резкость зимы, ни неистовство и беспокойство весны не открывали ему мир в такой полноте, как тихое утро в сентябре. Не приносили ему той радости, которую, хоть мимолетно, он ощущал осенью и по дороге в школу и, случайно, среди безысходности его школьных будней, взглянув в окно.

— Опять мечтает… Ну, пошли! — сказал отец. Он склонился, заглядывая Кузьмину в лицо.
— Андрей! — сказал он.— Пожалуйста, слушайся Анну Петровну!

Кузьмин ткнулся губами в его твердую гладкую щеку, почувствовал знакомый запах «Шипра» и перешел в мамины руки.

— Андрюшенька! — шепнула она ему, прижимаясь мокрым от слез лицом.— Андрюшенька!..

Николашка послушно поцеловал его мокрыми губами и поспешно опять влез маме на руки. Анну Петровну он целовать не стал, надул губы.

Они ушли в вагон, появились в окне, немые. Потом громко, напугав Николашку, крикнул паровоз, такой длинный, сыто лоснящийся, похожий на сжатую пружину (а отец сказал, что совсем он не похож), и, фукнув паром, увел покорные серо-голубые вагоны с табличками «Москва — Будапешт— Вена» в моросящую, мутную даль со странно-ярко горящими красными семафорами.

Отец и мама что-то немо говорили из уходящего окна вагона, и Кузьмин на все согласно кивал головой, а паровоз легко и быстро разгонялся и уходил.

Кузьмин долго смотрел вслед поезду, не смарги-вая, а Анна Петровна терпеливо ждала, неподвижно стоя у него за спиной. Наконец он повернулся к ней с тем равнодушным, выводящим из себя отца и учителей выражением и стал молча ждать ее приказа. Она молчала. Ему пришлось поднять голову.

Она спокойно и выжидательно смотрела на него. Пришлось сказать «Всё» и первым шагнуть по направлению к выходу с перрона.

Они прошли мимо пригородных платформ с зелененькими вагончиками и короткими, похожими на жуков паровозиками, через толпу суетящихся людей, и, когда Кузьмин остановился, разглядывая их и заодно испытывая Анну Петровну, она тоже остановилась. Потом они вышли на площадь, где на том же самом месте, что и час назад, стоял отцовский «ЗИМ», сели в него, и в последний раз добрый шофер повез их, но уже не домой.

В машине, где все еще оставался запах отца, тот, который пропитывал весь дом, все его мундиры и даже, казалось Кузьмину, людей, у Кузьмина сделался озноб.

Нет, у него не было предчувствия перемен, страха, жалости к себе или заискивающей суетливости, когда Анна Петровна взяла его за руку и вместе с ней он вошел в ее большую комнату с антресолью в коммунальной квартире старого трехэтажного дома на другом краю Москвы.

За окном были сумерки, нудно шел дождь. Она постелила ему на антресоли. Он сжался в комочек под одеялом и, согреваясь в подступающем жару — он простудился — и уже плавая в нем, почувствовал голчок в сердце: это из далекого далека маминой мыслью о нем толкнуло волнение.