Александру Пастушенко 27 лет. Служил в армии, сейчас работает электриком на ВДНХ.

Рота-а-аП! В ружье!..— не прозвучала — пронзила Алешкино сознание команда дневального. Спрыгнув со второго яруса койки на пол, он в полутьме рукой нащупал табурет, на котором аккуратной стопкой было сложено обмундирование, быстро схватил его и принялся напяливать на себя.

Сосед по койке Ахмед Джанибеков больно толкнул локтем— голова окончательно прояснилась. Брюки— раз, куртка — два. «Теперь сапоги. Только бы успеть, только бы успеть». Лихорадочно ухватив портянку, Алешка Седых одним движением обмотал ею ступню и сунул ногу в сапог. Моментально тем же способом натянул и второй сапог. Взяв ремень и пилотку, выдернул из-под койки вещмешок, бросился к «пирамиде» с оружием. Краем глаза успел заметить, что Ахмед еще возится с пуговицами на брюках.

Рванув крышку «пирамиды», отбросил ее вверх. Автомат на плечо, противогаз — на другое. Теперь самое противное, как считал Седых: штык-нож, подсумок с магазинами, шанцевый инструмент. Как долго с ними всегда приходится возиться — ужас. Дрожащими от волнения руками нанизал все это на ремень и бросился в сторону от «пирамиды». На ходу поправляя сползшую с плеча лямку сумки противогаза и застегивая ремень, выскочил из казармы. «Старики» уже стояли в строю. «И как это они успевают? — удивленно подумал Алешка.— Ведь всех раньше, кажется, вскочил, а они уже тут».

— Опаздываете, рядовой Седых,— суровым голосом произнес стоящий перед строем и смотрящий на секундомер старшина.—Пооперативнее надо работать.

«Опять придирается,— с раздражением подумал о нем Алешка, занимая свое место в строю.— И что я ему плохого сделал…»

Через несколько секунд вся рота была в сборе. Строгим взглядом окинув строй, старшина зычным голосом скомандовал:

— Рота-а-а! Равняйсь! Смирно! — И не спеша, внимательно осматривая солдат, пошел вдоль строя.

«Сейчас наверняка подойдет ко мне и к чему-нибудь придерется. И что за человек. Вечно мною недоволен, вечно ему что-то не так. Чего он меня так не любит?»

Алешка служил уже второй месяц и, как ему казалось, с первого же дня не понравился своему старшине. Всегда придирается к нему, делает замечания: неправильно честь отдал, неправильно обратился, неправильно отошел. До наряда вне очереди, правда, дело еще не дошло, но гроза уже надвигалась. Алешка это чувствовал. «Вот и сейчас, всех пройдет, а возле меня обязательно остановится,— думал он.— Чем-нибудь я ему обязательно не понравлюсь. Такое уж, видно, создание — этот старшина. Если не взлюбит — то до конца. Эх, не повезло со старшиной».

— Рядовой Седых, что у вас за вид? — сурово заговорил старшина, остановившись напротив.— На каком плече должен висеть противогаз? Почему пуговицы обмундирования расстегнуты? А это что такое? — Нагнувшись к Алешкиному сапогу, старшина двумя пальцами потянул торчащий из голенища кончик портянки.

«Вот оно, начинается. Никому ни слова, а мне целую кучу замечаний».

— Вольно! — скомандовал старшина.— Обмундирование и снаряжение привести в полный порядок!

Алешка торопливо перебросил лямку сумки противогаза с одного плеча на другое и быстрыми движениями пальцев принялся застегивать . пуговицы своего обмундирования. Едва он застегнул последнюю пуговицу, раздалась команда:

— Равняйсь! Смирно! Алешка вытянулся и замер.
— Нале-во! Шаго-ом марш!

Через несколько минут рота была за пределами военного городка. Вышагивая по пыльной дороге, он на ходу засунул портянку поглубже в сапог и время от времени бросал взгляды на шагающего сбоку старшину. «Ишь какой,— неприязненно думал Алешка.— Ручищи что кувалды, а ноги как у слона. Такому можно хоть сто километров без отдыха шагать. И вечно придирается».